История органов пограничной службы

И все-таки жила надежда, не гасла! Наперекор всему верилось, что отыщется след, откроется имя человека с лейтенантскими кубиками в петлицах и простреленным виском. Верилось, хотя порой казалось, что легче найти иголку в стоге сена, чем отыскать этот след...

Коротко напомним читателям то, что уже писалось в двенадцатом номере «Смены» за прошлый год. В редакцию из Ростова-на-Дону пришло письмо от М. И. Ревякиной. Письмо лаконичное, в полстранички. Не вдаваясь в детали, она писала, что в конце войны, будучи военным врачом, по пути в Магдебург подобрала на дороге две фотографии. Долго хранила их у себя среди фронтовых реликвий, но теперь решила с ними расстаться. Она ничего не просила, не предлагала, но от одного взгляда на фотографии становилось ясно, что, отправляя их в Москву, она нерушимо и свято верила, что слова «никто не забыт и ничто не забыто» у нас в стране не просто слова.Фотографии любительские, маленькие, с зубчиками по краям. От одной фотографии словно веет гибельным пороховым дымом... Среди развороченных глыб, на дне окопа или воронки от авиабомбы уткнулся в землю лейтенант с залитым кровью лицом, за его спиной, запрокинув голову, лежит убитый молоденький боец.



На обороте еле заметны следы карандашных надписей на немецком языке. По просьбе редакции эти надписи прочитали во Всесоюзном научно-исследовательском институте судебных экспертиз, и вот что выяснилось.

В первый день войны некий унтер-офицер Фран-Кхауз сфотографировал где-то на западной границе начальника погранзаставы, который отстреливался, сколько мог, от наседавших фашистских солдат, а последнюю пулю послал себе в висок (немецкий унтер-офицер невольно отдает дань уважения советскому командиру: «Он не сдался живым и застрелился на наших глазах»).

Кто же он, этот человек, который предпочел смерть плену? Как его звали? Где тот дом, где, может быть, еще ждут вестей о нем?

«Кто ты, товарищ лейтенант?» – так и называлась та прошлогодняя публикация в «Смене». С таким вопросом редакция обратилась ко всем своим читателям в надежде, что найдутся люди, которые помогут установить имя героя и продолжат рассказ о нем.
И случилось то, что должно было, что не могло не случиться!

Журнал с очерком и снимком попал на глаза человеку, который, кажется, остался единственным из живых людей, способных сразу, с первого взгляда опознать обоих: и лейтенанта и лежащего за ним убитого бойца.Минчанину Николаю Григорьевичу Рослякову шестьдесят лет. Несмотря на ранения, полученные в годы минувшей войны, чувствует себя крепким, на здоровье не жалуется. Да вот врачи придираются, заставили лечь в больницу для обследования.

Сестра внесла в палату пачку, свежих газет и журналов. Он потянулся за «Сменой», полистал... Через минуту испуганная сестра вызвала врача. Когда Росляков пришел в себя, то обещал лежать спокойно, попросил только чистой бумаги для письма и, не вставая с постели, писал чуть ли не до утра...

 Потом, много дней спустя, Николай Григорьевич скажет:

– Ты извини уж за почерк. Понимаешь? Как взглянул тогда на снимок, так словно в сердце ударило. Мужик-то я, в общем, крутого замеса, вологодский. За войну горя повидал, нахлебался им по горло. Думал – повыжгло из меня влагу. А тут пишу, а глаза застит... И будто стоят передо мной хлопцы вашей заставы. Как живые.

Письмо Н. Г. Рослякова обширное. Подробно, с деталями описывает он свою жизнь. Коснемся только той ее части, где она переплелась с жизнью людей, заснятых в смертный их час немецким унтер-офицером.

«...Я их сразу узнал! Это начальник четвертой погранзаставы Богун, а за ним убитым лег заместитель политрука, комсорг первой комендатуры. Звали его Паша. Фамилию, к сожалению, не помню, выбило из памяти. Но это он! Я был на заставе секретарем комсомольской организации и часто с ним имел дело. Он прибыл к нам дня за два до начала войны вместе с другими пограничниками из комендатуры и штаба отряда. Я тогда еще удивился, почему на нем гимнастерка без знаков различия в петлицах, без треугольничков. В этой гимнастерке он и лежит.

Теперь о Богуне. Он раньше служил где-то на Украине. Все мы, пограничники этого погранотряда, собрались из разных частей. Меня самого но комсомольскому набору призвали в погранвойска в 1938 году, считался я тогда шибко грамотным: работал до призыва бухгалтером в колхозе. Принимал участие в освобождении Западной Белоруссии, а в 1940 году был переведен в погранотряд, штаб которого стоял в литовском городе Таураге, недалеко от границы с Восточной Пруссией. Сначала служил при штабе, но после Нового года отправили меня на четвертую заставу, к Богуну. Ему тогда было лет тридцать. Строгий был командир, требовательный, не терпел ни малейшего беспорядка, но умел расположить к себе бойцов-пограничников, за что мы все его любили. Сам был всегда подтянутый, аккуратный, форма на нем сидела, как влитая. По всему видать – кадровый военный. Обожал лошадей, верховую езду, носил всегда шпоры. Незадолго до войны привез на заставу свою жену, кажется, она была учительницей, и годовалого ребеночка. Красивые они были – Богун и его жена, высокие, стройные, оба черноволосые. Любо было на них глядеть, и всякому было ясно, что уважают они друг друга очень. Даже имена у них были похожие, вот только не могу вспомнить, какие...

А время было тревожное. Дня не проходило без нарушений границы. То ломилась через рубеж какая-то нечисть с оружием, то летали над головой самолеты-с черными крестами. Застава располагалась в двух деревянных домах хутора, покинутого жителями. С трех сторон к ней подступал лес, и только с правого, открытого, фланга в 500 – 700 метрах проходило шоссе Тильзит – Таураге. Примерно за неделю до начала войны приняли дополнительные меры по обороне заставы, отрыли окопы полного профиля, в лесу устроили завалы, а на правом фланге вкопали противотанковые надолбы из сосновых бревен.

Вечером 21 июня на заставе прозвучал сигнал боевой тревоги. Лейтенант Богун сообщил перед строем, что ночью или утром возможно нападение фашистов. Приказ – немедленно занять круговую оборону и, если начнется бой, стоять насмерть, но до подхода регулярных частей не пропустить противника в глубь нашей территории.
Рассвет мы встречали в окопах. Ровно в 4.00 по заставе дважды выстрелили из орудия. И началось!

 Мгновенно все пришло в движение. В сплошной гул слились рев моторов, выстрелы, лязг танковых гусениц. По шоссе ринулись танкетки и мотоциклы. Это пошла немецкая разведка. За ней плотными колоннами двинулась мотопехота. Несмотря на значительное расстояние, наши станковые пулеметы сразу же ударили по шоссе, и мы все видели, как полетели в кювет первые подбитые мотоциклы. А между тем из леса по всей ширине фронта против заставы выдвинулись цепи пехоты. Фашисты шли, не пригибаясь, как на учениях, с автоматами, в касках, с закатанными выше локтя рукавами мундиров. По окопам передали команду Богуна: «Не стрелять! Подпустить ближе!» И вот когда цепи подошли метров на сто, раздалось: «Огонь!» Несколько раз подымались в атаку немцы и всякий раз, оставляя убитых и раненых, откатывались в лес под плотным винтовочно-пулеметным огнем пограничников. Среди нас царило огромное воодушевление, азарт. Мы били врага и били крепко!

 От шоссе к надолбам подошли три немецких танка, открыли огонь из пушек и пулеметов. По команде Богуна к танкам, заходя с тыла, поползли со связками гранат трое пограничников. Среди них был наш общий любимец Ваня Клочков. Самый молодой на заставе, белокурый крепыш, он был родом откуда-то из-под Иванова и служил по первому году. Помню, он еще рассказывал, что его старший брат был политруком во время финской кампании. Пограничники скрылись в некошеной траве, и через некоторое время раздались взрывы. Два танка вспыхнули факелами, а третий, окутанный черным дымом, стал уползать. Пограничники не вернулись, остался лежать у надолбов и Ваня Клочков.

Застава все время находилась под огнем орудий и минометов. У нас уже были потери, убитые и раненые. Одним из первых на левом фланге погиб политрук. А тут налетели два самолета, стали поливать из пулеметов и бомбить. Жарко запылали бревенчатые здания заставы. Из горящего дома выбежала с ребенком жена Богуна. Она бежала и падала, бежала и падала, а ребеночек был, наверное, ранен: на белой рубашонке ярко алело пятно. Богун, высунувшись из окопа, что-то кричал жене, показывал рукой, и она спрыгнула в ближайший окоп. Опять в атаку поднялись немецкие цепи. Но у нас кончались патроны и горел дом, в погребе которого хранились боеприпасы. Богун послал за ними меня и еще двух пограничников. В дыму, сквозь пламя нам удалось вытащить несколько ящиков с патронами и гранатами. Мы катались по земле, гася горящее обмундирование, и едва успели спрыгнуть в окоп, как погреб с боеприпасами взлетел на воздух. Несмотря на наш огонь, неся потери, немцы спиливали деревья, делая в лесу проходы для танков. И вот двинулись две бронированные громады с открытыми люками, из которых нас стали забрасывать гранатами. И тут я увидел такое, о чем не забуду до конца своей жизни. Немцы на правом фланге ворвались в окопы. Вытащили раненых и жену Богуна с ребенком, повели их, подталкивая автоматами. Богун стоял от меня метрах в двадцати, стоял с пистолетом в руке. Он все это видел, и лицо его, залитое кровью, было страшным...

Раздался взрыв. Меня засыпало землей. Сколько пролежал без сознания, не помню. Только когда очнулся, все было тихо. На опушке у леса кто-то стонал, вдали невнятно слышалась немецкая речь. Я был сильно контужен, все внутри выворачивало, да еще пуля попала в ногу, но, к счастью, ранение оказалось сквозным. Мне удалось выбраться из окопа, уползти в лес. Здесь на следующее утро меня подобрали двое наших пограничников. Они перевязали меня, взяли под руки, помогли подняться. Кроме них, я больше за все эти годы с четвертой заставы никого не встречал, ни живых, ни мертвых, пока не увидел в журнале снимок Богуна.

Так вот они какие, Антон и Антонина!


Эта фотокарточка, которая была сделана вскоре после их свадьбы, хранилась у родной сестры Богуна – Марии Антоновны Горбачевой. Вместе с другой сестрой, Евдокией, она живет на Кировоградчине, в селе Протопоповка, Александрийского района. В этом селе в августе 1912 года родился Антон, а в гражданскую войну трое крестьянских ребятишек в возрасте от семи до десяти лет остались круглыми сиротами. Но изменился мир вокруг села в приднепровских степях, и Советская власть, представшая в нетопленой хате перед братом и сестрами в облике председателя сельрады, не дала погибнуть, накормила, обогрела. Жили трудно, но жили. Антон окончил семилетку и в 1929 году навсегда ушел из села.

Нет, он не был кадровым военным. Он окончил рабфак, в 1932 году в Кременчуге – педагогический институт. Учитель истории – человек мудрой и сугубо мирной профессии. Но он был из первого поколения, взрослевшего после Октябрьской революции, поколения, закаленного, как сталь. Они все видели, все понимали и потому, не теряя времени, изучали военное дело, готовясь к защите рабоче-крестьянского государства. Поколение тридцатилетних, почти начисто, под корень выбитое войной.

В 1934 году Богуна призывают в армию. Он служит в течение года в Москве, сдает экзамены на должность командира взвода запаса. Спустя три года – переподготовка в Киеве, ему присваивают звание лейтенанта, с октября 1939 года начинается его служба в погранвойсках. А в промежутках между службой и сборами он преподает в средней школе № 16 Ворошиловграда, работает в районе, вступает кандидатом в члены ВКП(б), женится. Киященко Антонина Варфоломеевна жила до войны с родителями, была на девять лет моложе Богуна. В 1940 году у них родился сын.

Скупые сведения о людях, о которых не было вестей почти сорок лет. В сборе этих сведений участвовали работники Центрального архива погранвойск и Александрийского райисполкома, сотрудники органов народного образования и красные следопыты Ворошиловградского Дворца пионеров. Они, следопыты, сделали многое. Восстановили факты педагогической деятельности Богуна, отыскали людей, которые с ним работали, теперь через областную газету ищут родственников его жены. И они доведут до конца свой поиск. Все, кому доводилось заниматься розысками подобного рода, знают, что если хочешь получить точный и обстоятельный ответ, обращайся напрямую за помощью к этим мальчишкам и девчонкам из отрядов красных следопытов, ревностным летописцам и хранителям славы своих отцов и дедов.

Антон и Антонина... Всего два года отвела им судьба на любовь. И жизнь, прожитая ими вместе, похожа на песню, пропетую чистыми и сильными голосами. Не испугавшись. Антонина с ребенком поехала к мужу на заставу, в глухой приграничный лес. В личном деле Богуна сохранилась запись: «Объявлена благодарность за участие в задержании вооруженного нарушителя». Можно представить, что чувствовала, что пережила она в эти дни и ночи, когда начальник заставы уходил на границу, когда оттуда, из леса, доносились выстрелы.
Они назвали своего сына Валерием, в честь летчика Чкалова. Они хотели, чтобы он вырос таким же смелым и сильным. И они не знали, что ровно через год сами проявят высочайшие образцы силы духа и верности долгу.

Исчезла семья. После войны ее искали сестры Богуна, родители Антонины... Остались копии коротких ответов: «Все трое пропали без вести...» Но на бывшей границе и сегодня вам расскажут немало поразительных историй о том, как самым причудливым образом складывались судьбы людей, как в крестьянских избах, в польских и литовских семьях спасали малолетних детей погибших пограничников.

 Может быть – все может быть! – фотографию Антона и Антонины разглядывает сейчас смугловатый чернобровый мужчина лет сорока, который не знает, откуда он родом и кто его родители. Но если, глядя на фотографии», на душе стало у него печально и светло, то пусть отныне хранит у себя этот журнал. Как нечаянную весть о том, что ни проверить, ни доказать нельзя.

 След Антонины, уведенной в плен, затерялся. Но что произошло с Антоном, теперь известно. И если тебе, товарищ, захочется поклониться родительской могиле, то поезжай в литовский город Тауpare. Там, на 18-м километре, слева от шоссе, под высокими старыми соснами покоится прах человека, который, быть может, был твоим отцом...

Февральский снег в Прибалтике празднично ярок, искрист. Снега в изобилии. Крепостные валы поднялись по обочинам шоссе, завалены леса. Ни проехать, ни пройти.Но мы все же едем. На двух машинах-вездеходах с группой офицеров и солдат дважды краснознаменного погранотряда едем вдоль бывшей границы. Остался позади тихий городок Таураге, безупречно прибранный, с белыми, словно игрушечными особнячками. Проносятся мимо могучие панелевозы, синие автоцистерны с надписью «Молоко», автобусы. 18-й километр. Словно перерезав шоссе, четко чернеют три полосы. Это падает тень от вздыбленных стальных рельсов, которыми отмечен за обочиной шоссе рубеж: обороны первой заставы. Свернув налево, долго идем снежной целиной, огибая овраги и закованные в лед речушки, пока выбираемся, наконец, к невеликому бревенчатому поселочку, где установлен памятник павшим пограничникам второй заставы. По едва приметной лесной дороге едем к месту гибели бойцов с пятой заставы, молча, читая фамилии, стоим у обелиска... Сугробы да темные ели и сосенки с бронзовыми стволами, выросшие за эти годы на опушке старого пограничного леса, не пускают нас туда, где вели бой третья и четвертая заставы.

Но Росляков рвется в лес, увязая в сугробах. Он осанист, кряжист, по всему видать, еще силен, хотя и располнел с годами. Пережил он на своем веку немало. После боя на заставе, пробираясь на восток, был снова ранен и попал в плен. Из лагеря бежал. Прошел половину Германии, Польшу. В Белоруссии стал партизаном, здесь, в тылу врага, в сорок втором году вступил в партию. После войны окончил ВПШ, институт народного хозяйства, долго работал председателем райисполкома, теперь – генеральный директор объединения «Минскпивпром». Контуженный, обожженный, трижды раненный, дравшийся и штыком и голыми кулаками, награжденный боевыми и трудовыми наградами, он остался жив всем смертям назло. Но сейчас глаза его влажно блестят, дрожат губы.
У всех нас перехватывает дыхание, когда он кидается в снег и говорит негромко, словно бредит:

– Хлопцы... Где же вы, хлопцы?..
 
Вокруг тихо, солнечно. Снежная крупа слетает с хвойных лап, сыплется жемчугами.

Солдаты помогают Рослякову выбраться из сугробов. Они совсем молоденькие, с тонкими лицами, стройные, подтянутые. Отряхиваясь, он говорит растроганно:

– Знаете, ребята, не дай вам бог пережить то, что здесь пережили ваши отцы. Но если придется... Если придется!..

 Он оборвал фразу, как отрубил. Лицо будто окаменело, и в эту минуту, наверно, видел он не заметенный снегами лес. В огне и дыму, в растерзанных гимнастерках, в окровавленных бинтах, с последней гранатой и обоймой встала перед ним четвертая застава. Не отступившая, непокоренная. Мы уезжаем, дав слово, что еще вернемся сюда, что не останется в лесу на бывшей границе безымянных могил.

 Потом в переполненном зале солдатского клуба, где было зеленым-зелено от погон. Росляков вспоминал тот бой в первый день войны и говорил о том, как опознал на снимке в журнале «Смена» своих боевых побратимов. И пограничники, офицеры и солдаты дважды краснознаменного погранотряда были первыми, кто узнал, что не сдавшийся в плен лейтенант – это лейтенант Богун.

Они возвращаются!

Они возвращаются из обвалившихся блиндажей, разрытых случайно бульдозером, из кабин самолетов, поднятых со дна озер. Обгоревшая страничка комсомольского билета, искореженный в огне орден, записка в пластмассовом футлярчике, найденном среди истлевших останков, возвращают с войны солдат, и каждый из них под своим именем занимает место в строю бессмертных.
Да, мы все как кровными узами связаны памятью о тех, кто не пришел с войны. Это святые узы. Идет время, и у Вечного огня памяти становится на караул новое поколение.

Такого история еще не знала – в огромной стране, от Клайпеды до Сахалина, в школах, домах и дворцах пионеров детскими почерками создается рукописная летопись, может быть, самая трогательная и правдивая летопись народного подвига. Они, эти летописцы в красных галстуках, знают, что не должно быть солдат, пропавших без вести. У каждого была своя участь, свою судьба, вот только вести о них идут долго, приходят иногда через десятки лет... Но поиск еще не окончен. И мы верим; что не завершится он до той поры, пока с кровавых полей не придет последний солдат!

 От редакции: После публикации в 12-м номере «Смены» за 1979 год очерка «Кто ты, товарищ лейтенант?» мы получили много взволнованных писем. Некоторые читатели, основываясь на имеющихся у них скупых данных и пожелтевших от времени фотографиях, выражали трепетную надежду, что разыскиваемый журналом лейтенант их родственник – отец, брат, дядя... Да, и спустя тридцать пять лет после окончания войны люди продолжают искать следы* своих близких, не вернувшихся в те сороковые годы домой. Сейчас, когда с достоверной точностью установлены имена двух советских пограничников, изображенных на опубликованной журналом фотографии, редакция благодарит всех откликнувшихся на нашу публикацию, всех, кто помог установить истину. И сегодня журнал «Смена» обращается к начальнику пограничных войск КГБ СССР, генералу армии В. А. Матросову.

В списки личного состава погранвойск периода Великой Отечественной войны мы просим внести исправления и не числить больше пропавшими без вести лейтенанта Богуна Антона Антоновича и заместителя политрука Ракова Павла Павловича. Против их фамилий мы просим написать: «Погибли в бою за Советскую Родину».